«О чем писать, когда писать не о чем?» — сетевые дневники на «Не дает точка сру» 

Мой век. Глава IХ.

Автор
Опубликовано: 1886 дней назад (25 февраля 2013)
Рубрика: Мой век
Редактировалось: 3 раза — последний 4 августа 2016
+3
Голосов: 3
Сёстры.
Таня – моя старшая сестра, старше на 2 года. До школы играли с нею в куклы собственного изготовления. Иногда папа из Сорочинска привозил фарфоровые головки кукол. Все остальные части тела мы доделывали им сами. Такие куклы жили недолго, головки разбивались легко. Самодельные полностью тряпичные куклы легко обновлялись и были бессмертными.
В школу мы с Таней пошли вместе. Забросили кукол и договорились больше никогда не ссориться. Идём в школу, разговариваем. «Давай не будем больше ссориться!» - говорит одна. «Давай!» - отвечает другая. И всё – вопрос решён.
Мне учение давалось легче, чем Тане. Я ей помогала.
В шесть лет мама научила Таню вязать чулки для себя. А в мои шесть лет уже Таня научила меня. Эта работа одновременно была и игрой. Таня говорила: «Давай играть в сажени (сажень – примерно 2 метра)». Отмеряли две одинаковой длины нити и одновременно начинали вязать. Кто быстрее? У меня сомнений не было, у Тани тоже. Побеждала всегда, конечно, Таня. Что удивительно, меня это нисколько не огорчало, каждый раз я охотно соглашалась играть. Надеялась, что когда-нибудь будет и моя победа. Но когда результаты вплотную приблизились к ничьёй, Таня потеряла интерес к этой игре.
Мы помогали маме в уборке по дому, летом в огороде, и всегда были няньками для младших. Нянькой для Клавы была уже только одна я. Таня тогда занималась уже более «взрослыми» делами, например, училась прясть. Когда родилась Клава, мне было шесть лет.
В школе, в нашем разновозрастном классе (от 7 до 10 лет) мы сидели на разных партах. Я на первой или второй среди маленьких, она – поближе к последней среди больших.
Окончив третий класс, Таня заявила, что в школу больше не пойдёт. Родители, посоветовавшись, согласились. Таня была хорошей помощницей мамы и папы. Как-то сразу стала «взрослой». Подружки её и она вместе с ними ходили уже на «вечёрки», куда нас, малолеток, не пускали.
Моей главной подругой тогда была Настя Реутова, дочь папиного племянника Степана. Их дом стоял рядом с нашим (крайний – дальше степь). Мы с Настей любили петь частушки. Вот однажды сидим мы с Настей на крыше нашей бани и распеваем. Таня послушала и стала нам объяснять, что некоторые частушки девочкам петь нельзя – стыдно. Назвала, какие именно, и разъяснила, почему.
Я окончательно убедилась в Таниной взрослости, раз уж она всё на свете знает и умеет многое делать по хозяйству, чего я делать не умела. Таня доила вместе с мамой коров, умела запрягать и распрягать лошадей, вязала снопы (при уборке урожая), работала наравне со взрослыми на сенокосе. Зимой она пряла на прялке шерсть, быстро и хорошо вязала на спицах. Однажды (в последний год перед высылкой) на прополку в поле взяли и меня. Помню, что там было очень много полыни. От неё или от палящего солнца мне стало плохо – заболела голова, стошнило. Папа сказал: «Ладно, в поле её больше брать не будем. Она будет учиться». Папины слова оказались пророческими.
Так что в работе по хозяйству от Тани я безнадёжно отставала. Зато я почти не отставала от неё в уборке по дому, за что она меня хвалила. А по играм «в камешки» и в лапту уже мне не было равных. При игре в лапту меня охотно брали во взрослую команду, потому что я очень ловко ловила мяч.
Лапта – весенняя игра молодёжи на лугу. Наш дом на улице предпоследний, дальше луга. Мы с Таней были постоянными участницами этой игры и хозяйками мяча.
Сколько я себя помню, я была постоянной нянькой. Знала множество коротких колыбельных песен. Время укачивания измерялось числом раз пропетых песенок.
В 1932 г. я уехала учиться в пятый класс. Таня летом работала в колхозе, зимой – на лесозаготовке. В 1937 г. она вышла замуж за поляка Юзефа Вараксу. После войны они уехали в Западную Белоруссию. Я несколько раз была у них в гостях.
Таня умерла 10 августа 2003 г., восьмидесяти семи лет.

Лиза на четыре года меня младше. С ней всегда я как-то мало общалась. Я уехала учиться, приезжала на каникулы. Лиза мало интересовалась моими делами, а я её. Способная, сообразительная, но учиться ей очень мешала лень. После окончания начальной школы на посёлке Лиза и Клава учились в НСШ села Пожег. Окончили её в 1939 г. Лиза поступила в сельскохозяйственный техникум. Доучилась до последних экзаменов, бросила. В 1943 году вышла замуж (неофициально, гражданский брак) за ленинградца, жившего в Усть-Куломе. Он остался без семьи при эвакуации из Ленинграда в 1941 году (его эвакуировали успешно, а вся семья пропала без вести во время немецкого авианалёта и бомбёжки; эвакуировали их раздельно – его с работы, их из дома). Кроме его имени – Иван – больше о нём я ничего не знаю. В середине 1944 г. он увёз её в Ленинград, но там оказалась жива его семья: жена и двое детей. Лиза устроилась на работу в хозяйстве «Овцино». Осенью у неё родилась дочь Зоя. Жена Ивана, как могла, помогала ей, но жилось там Лизе всё-таки несладко. В 1948 году папа и мама позвали её в Троицк. Она приехала. Работала на Троицком жиркомбинате. Последние годы перед пенсией работала в школе уборщицей. Вскоре после приезда в Троицк Лиза вышла замуж за Фёдора Семёновича Малеева. Их дети – Николай Фёдорович и Надежда Фёдоровна. Зоя Ивановна была Фёдором удочерена.
Умерла Лиза на 81-м году жизни, 7 декабря 2002 года.

Клава – наша самая младшая сестра. Я – главная её нянька. Если она накормлена и не хочет спать – значит, она у меня на руках. Однажды вечером готовились к вечернему чаю. Самовар уже на столе. Я с Клавой (мы её звали Кавочкой) сажусь за стол, наливаю чай в чашку, чтобы остыл немного, потом пододвигаю чашку ближе к краю стола (чашка стояла на блюдце). Кавочка моментально опрокинула чашку на блюдце, кипяток пролился на платье, прикрывающее животик. Страшный крик, тут же прибежала мама. Сообразила, что случилось, и сделала всё, что надо было сделать при ожоге. Я страшно перепугалась, долго плакала, мне было очень жаль мою маленькую сестричку. Ожог залечили, но следы от него ещё долго были видны, благо, что эти следы закрыты одеждой. Со временем они исчезли.
После этого несчастного случая я стала очень осторожно и бережно относиться к своей маленькой Кавочке. Всем было хорошо.
Когда Клава стала постарше, она уже без няньки играла во дворе со своим сверстником Фёдором. Со двора был выход на огород. Дети иногда там играли на площадке перед грядками. На границе с соседским огородом росли подсолнухи – несколько рядов. Однажды, во время игры детей на этой площадке, из подсолныхов раздалось страшное рычание. Дети с плачем побежали домой, дрожа от страха. Рычал в подсолнухах соседский подросток, решивший в шутку напугать малышей. Его шутка обернулась трагедией.
От этого испуга на Клаву стало находить кратковременное обморочное состояние. Она вдруг становилась неподвижной, голова немного запрокидывалась, глаза устремлялись в одну точку. Через несколько секунд она возвращалась в нормальное состояние и как ни в чём не бывало продолжала делать то, чем была занята до обморока*.
Эти обмороки происходили чаще, если девочка была чем-то расстроена. Мама сказала нам, старшим сёстрам, чтобы мы оберегали её от этих расстройств. Я это мамино указание выполняла беспрекословно. Вернулась к своему умению делать кукол, только уже не себе, а Клаве. Я даже валенки кукле-мужчине сваляла (в эту зиму в село почему-то не приехали валяльщики, поэтому папа и Степан занимались этим делом сами). Папа делает валенки всей семье, а я - кукле. Валенки получились очень мягкими – я выполнила только первую часть работы. Но кукла в валенках – Кавочка в восторге.
От испуга Клаву лечили по рекомендациям медиков, но никакого толку не было. Мама лечила и народными средствами – результат тот же. Наконец один знающий своё дело фельдшер сказал, что лечить не нужно. Всё пройдёт при половом созревании или от высокой температуры при другой болезни. Так и случилось. Однажды заболел зуб, была опухоль и температура до 40º. Зуб вылечили. Обмороки прекратились навсегда. Великая радость! Больше всех, конечно, для Клавы и для мамы.
Когда я приезжала на каникулы (1932-1938 гг.), Клава встречала меня километрах в трёх от посёлка (я от Пожега шла пешком). Пока мы с ней шли до посёлка, Клава пересказывала мне все стихи, выученные ею за учебный год, пела песни, которые пели на уроках пения и на школьных праздниках, рассказывала обо всём.
Я к своему приезду тоже всегда старалась приготовить ей какой-нибудь подарок. Самым большим подарком было сатиновое платье, синее в белый горошек. Купила я его в Пожеге на свою летнюю стипендию. Вспоминая этот подарок, Клава говорит: «Ни одно куда более дорогое и красивое платье не приносило мне такую радость, как то, синее в белый горошек».
После окончания школы Клава поступила в медицинское училище, успешно его окончила. По распределению уехала работать в Печерский район Коми АССР. Отработала там четыре года вместо обязательных трёх. Потом решила переехать в город Троицк Челябинской области, где жили родители, но с работы не отпускали: зачем терять хорошего работника (а Клава была именно таким)? Администрация больницы не имела права удерживать того, кто поступил учиться. Клава воспользовалась этим правом: поступила в Троицкий ветеринарный институт. Но как только ей прислали документы, она устроилась на работу, институт бросила. Вышла замуж за Плотицына Михаила, с которым они вместе прожили долгую жизнь со всеми семейными радостями и невзгодами.
Ко времени написания этих строк Миша уже умер. Клава живёт**. Доброго ей здоровья. Я еду к ней в гости.
Работала Клава медицинской сестрой в костно-туберкулёзном санатории до пенсии.

Александр – младший из детей, родившийся на родине. Умер он на четвёртом году жизни, во время массовой смертности от голода на посёлке Тимшер. В это время я на посёлке не жила, поэтому ничего о нём написать не могу.
________________________________________________________________________________
*Описывается юношеский абсанс - одна из "малых" ("petit mal") форм эпиприпадков.
**Плотицына (Громова) Клавдия Петровна умерла 28 октября 2009 года, в возрасте 85 лет.

Гости с родины.
В 60-х годах ХХ века в Троицк приезжали папины племянницы Ульяна и Паша (дочери тёти Тани). Эти некогда благополучные женщины, к сожалению, стали алкоголичками. Гостили несколько дней.
В те же годы на жительство в Троицк приехали тётя Дуня (сестра папы) с семьёй внучки Зои, Ольга с двумя взрослыми дочерьми. С помощью Громовых и Зацепиных построили дом. Но на новом месте не пожилось. Прожив чуть больше года на новом месте, умерла тётя Дуня. Вскоре умер муж Зои. Оставшиеся продали дом и вернулись обратно на родину. После этих приездов связь с теми родственниками прекратилась. Новое их поколение уже было чужим.

Культура и религия.
Мама была человеком верующим, но не фанатичным. Аккуратно посещала церковь. Вместе с нею туда ходили и мы с Таней.
Постилась мама только в великий пост. Нас, детей, поститься не заставляла. Говорила, что не может быть греха от пищи. А вот исповедоваться и причащаться в одну из недель поста было обязательным (1-я, 4-я или 7-я недели). Грехи, говорила мама, от плохих дел и злых. Со слов мамы мы записывали короткие молитвы и заучивали их. Так было почти до высылки (церковь в селе была закрыта в конце 1929 г., а в 1930 г. разрушена).
Вновь мама стала ходить в церковь в Троицке, куда они с папой приехали в 1948 г. (здесь церковь была открыта во время войны, ближе к её концу – в 1944 или 1945 г.). В церкви служба велась, да и ведется теперь, на церковнославянском языке. Я многое не понимала. Однажды спросила маму, понимает ли она. Она ответила: «А как же? Я всю службу знаю наизусть». Я удивилась. «Мой дедушка Кондратий почти всю библию наизусть знал» - добавила мама. Кроме библии и молитвенников, этот дедушка ничего не читал.
Моё религиозное сознание в детстве и юношестве определялось главным образом книгой Е. Ярославского «Библия для верующих и неверующих» и другими антирелигиозными книжками. Евангелие (всех авторов) я прочитала, уже будучи давно на пенсии. Библия у нас дома была – старинная, наследство от деда Андрея. Папа её прочитал. Но верующим не стал. В церковь он ходил в год один раз – святить куличи на Пасху, и то потому, что это считалось мужским делом.
Как правило, соблюдались все церковные праздники. К нам приезжали гости. Устраивалось застолье, конечно, и со спиртным. Пели старинные русские песни: «По диким степям Забайкалья…», «Славное море – священный Байкал», «Раскинулось море широко» и другие. Из новых мне запомнилась песня «Кирпичики». Музыка – гармоника и балалайка. Папа хорошо играл и на том и на другом, особенно на балалайке. Иногда папа и дедушка Лаврентий пели вдвоём. Таня с удовольствием слушала их пение. Один раз сказала: «Как дедушка хорошо поёт! Как козёл». Все смеялись такой похвале, и дедушка в том числе.
Сильно пьяных никогда не было. Драк и ссор тоже.
Насколько я помню, в доме всегда была газета «Беднота». Папа эту газету прочитывал от начала и до конца. Потом она обсуждалась в небольшом кругу соседей-мужчин. Далее из газеты делали цигарки и курили табак. Ещё выписывал папа очень интересный журнал «Нива». Он сохранялся. Мы с Таней рассматривали картинки. Когда научились читать, читали маленькие рассказы.
Папа любил стихи Н. А. Некрасова. Покупал книги этих стихов. Мне очень нравилась поэма «Саша», я выучила несколько небольших отрывков из этой поэмы. С неё началась моя любовь к стихам. Потом были Пушкин, Лермонтов, Никитин и многие-многие другие. Но первым был Некрасов. Еще хорошо помню маленькую книжку, на серенькой обложке которой было написано: «Ф. М. Решетников. Подлиповцы». Эту книжку вслух прочитал папа. Потом я прочитала её сама. И ещё раз вслух прочитала для тёти Софьи. Она до слёз была растрогана содержанием книжки, а меня похвалила за хорошее чтение.
Каждый раз из поездки в Сорочинск папа привозил одну или две книги, которые читались и перечитывались долгими зимними вечерами. Не было радио. Очень редко привозили кино. Ходил смотреть папа один. Потом приходил и рассказывал маме содержание фильма. Иногда папа брал нас с Таней в кино. Но мне кино не очень нравилось: я не успевала прочитывать текст (кино ещё было немым). Моё отношение к кинематографу стало другим, когда я посмотрела кино в настоящем кинотеатре, особенно когда оно стало звуковым, а затем и цветным.

Ещё о газете. При обсуждении одного из номеров газеты я услышала фамилию Рамзин. Это видный учёный, умный и хороший человек, но вот Промпартия, в которой он состоит, плохая, вредительская. У меня сразу вопрос: как же умный и хороший человек может вредить самому себе? Мне было жалко Рамзина.
Много лет спустя на занятиях по обществоведению в институте я узнала, что Рамзин осуждён был ошибочно, что за свои изобретения позднее он получил государственную премию. Но это было тогда, когда я уже знала, что таких осуждённых, как Рамзин, были многие тысячи и судьба их была страшна (почитайте Солженицына и Шаламова о ГУЛАГе).
702 просмотра

Читайте также:

  • "Антимонах"
    "Антимонах"

    Эту историю рассказывал нам в институте преподаватель неорганической (общей) химии: вернее, не только нам, а вообще, наверное, всем группам, у которых вёл занятия. Касается она странного латинского...

  • Писькоделалка
    Писькоделалка

    Точилка для карандашей, созданная в 1933 году французским конструктором Раймондом Лоуи, стала символом направления арт-деко в промышленном дизайне. Мсье Лоуи оказался одним из тех первых дизайнеров...

  • После новостей. Стабильная мобильность
    После новостей. Стабильная мобильность

    Предлагаю вниманию читателей сделанную мною текстовую расшифровку интервью Дмитрия Левина, генерального директора ЗАО «Енисейтелеком», Алексею Клешко, ведущему программы «После новостей» на красноя...

  • Тамара Бажанова: «Запуск сети 3G давался нам непросто…»
    Тамара Бажанова: «Запуск сети 3G давался нам непросто…»

    Предлагаю сделанную мною расшифровку вышедшего в эфире телеканала «Афонтово» вчера, 24.04.2013 г., интервью Тамары Бажановой, коммерческого директора ЗАО «Енисейтелеком», Яну Ермишову. Изображен...

Комментарии (3)
Владимир Смолин aka almond # 26 февраля 2013 в 08:48 +3
Из новых мне запомнилась песня «Кирпичики»
Похоже, именно эту песню и моя бабушка знает, сам я тоже некогда любил ее в ванной распевать.

Алексей Козлов и Андрей Макаревич, «Где-то в городе...» («Кирпичики»). Из альбома «Пионерские блатные песни» (1996).
tanchella # 26 февраля 2013 в 09:05 +4
Ого-го... Ну и песни пелись в 20-х гг. в сёлах в церковные праздники (я-то впервые услышала). Да уж, правда нескучно там было. Остаётся только догадываться, как блатная лирика стала не только знакома крестьянам, но и популярна среди них.
Владимир Смолин aka almond # 26 февраля 2013 в 09:08 +2
Песня эта с богатой историей, и тот вариант, что известен мне, не является оригинальным, который, в свою очередь, много скромнее.

 Маргинальная интернет-нора пещерного лося. © Владимир Смолин aka almond, 2009–2017 гг.