«О чем писать, когда писать не о чем?» — сетевые дневники на «Не дает точка сру» 

Мой век. Глава II

Автор
Опубликовано: 1906 дней назад ( 5 февраля 2013)
Рубрика: Мой век
Редактировалось: 1 раз — 3 августа 2016
+3
Голосов: 3
Раскулачивание и его последствия.
Из словаря: «Раскулачивание в 30-е годы ХХ века – связанная с коллективизацией система мер по уничтожению зажиточного крестьянства: конфискация имущества, лишение права землепользования и политических прав, репрессии».
Так было – в один ряд выстраиваются раскулачивание, высылка, ГУЛАГ, расстрелы.
Для нашей семьи это началось осенью 1929 года. В хозяйстве братьев Громовых – Петра и Никиты - был американский трактор «Фордзон», купленный в 1928 году. В 1929 г. его отобрали, заплатив символическую цену, остальные деньги из его стоимости зачли как уплату очередного налога. Трактор передали ближайшему к селу только что образованному совхозу, в котором Пётр Николаевич осенью 1929 г. работал по найму (пахал землю на бывшем своём тракторе). В этом же году началось планомерное «удушение» хозяйства налогами. Когда платить стало нечем, пришла «тройка» описывать, что ещё осталось, и забирать уже всё, то есть раскулачивать.
В сельсовет из района присылался план – сколько «дворов» должно быть раскулачено и при каковых достатках («насколько богатых») этих хозяйств. Когда таких дворов не набиралось сколько требовалось, что бывало очень часто, они появлялись с помощью приписок. Партийный план должен был быть выполнен.

1930 год.
Итак. Пришла «тройка». Тщательно осмотрели двор. Зашли в дом, сели за стол, напротив велели сесть Петру Николаевичу. Стол стоял у окна. На середине комнаты – мать с маленьким ребенком на руках (Александр – 3 мес.), а вокруг неё еще пятеро: Татьяна – 14 лет, Евдокия – 12, Елизавета – 8 лет, Клавдия – 6 л. и Николай – 2 года. Все плачут, но «тройке» это не мешает. Они не слышат и не видят – уже привыкли к таким сценам.
Состав «тройки» - местный партийный руководитель и вооружённые наганами представитель советской милиции и работник ГПУ.
В самом доме описывать было нечего. Главная ценность – швейная машинка «Зингер» была передана родственникам на сохранение (там она так и осталась). Большая часть одежды и обуви тоже была у тех же родственников (об описи знали заранее, к ней успели подготовиться). В день отъезда на высылку одежда и обувь были нам тайно возвращены.
Таких жестокостей, как, например, стаскивание валенок с ног детей зимой, не было. Видимо, наша «тройка» всё-таки имела некоторый остаток совести. Её члены даже позволили Петру Николаевичу в последний раз прокатиться по селу на своём жеребце.

Из своего дома, очень скромного для такой большой семьи, нас перевезли на наших (вернее, уже не наших) лошадях в полуземлянку, состоящую из одной комнаты с земляным полом. Маленькие сени с дырявой дверью на улицу.
В комнате печь, стол, большие лавки. Два маленьких окошка чуть выше уровня земли. Привезли и сказали: «Готовьтесь к высылке».
Сам переезд я не видела – была в школе. За мной пришёл папа и сказал: «Больше ты в школу ходить не будешь». Я училась в IV классе.
При подготовке к выселению мне поручили сварить «комовой» сахар из сахарного песка, на примусе, обращаться с которым я умела. При очередном подкачивании примуса я нечаянно вытолкнула его из-под миски с кипящим сахаром. «Умелица». Сахар пролился на мои руки. Я выбежала в сени и стала тереть обожжённые руки снегом. Мама услышала шум падения миски, выбежала за мной и сказала, что не надо тереть снегом. Быстро нарезала сырой картошки и стала прикладывать её к ожогам.
Это событие очень быстро стало известно чуть ли не всей деревне. Кто-то посоветовал сварить мазь из конопляного масла с воском. Ни того, ни другого у нас не было, но всё нашлось у добрых людей. В тот же день нам принесли готовую мазь, благодаря которой через неделю от ожога осталась ярко-красная кожа, без рубцов. Скоро и краснота исчезла.
Этот случай показал, как относились односельчане к высылаемым «врагам-кулакам».

Дорога.
В землянке мы жили недолго. В марте 1930 года был собран целый обоз обречённых на высылку односельчан. Всех повезли в Сорочинск – ближайшую железнодорожную станцию. Погрузили в «телячьи» вагоны, в которых были сделаны нары. На нарах – женщины с малыми детьми, все остальные – на полу. Двери запирались вооруженной охраной поезда.
На дорогу выдали немного ржаного хлеба. Больше ничего. Но это было нестрашно, так как к дороге готовились.
Остановки были на разъездах, вагон отпирали. Рядом с путями жгли костры, на кострах кипятили воду, варили кашу. Рядом умывались и прочее.
Куда везут, зачем? Предположения были самыми страшными. «У страха глаза велики».
Ехали целую неделю. Приехали на станцию Луза Кировской (тогда ещё Вятской) области.
Там уже был подготовлен целый посёлок из больших длинных бараков (на 200-250 человек каждый), отчасти уже заселенных «спецпереселенцами», как стали называть бывших кулаков. Этих бараков было более тридцати.
Барак – строение без пола и потолка с окнами в торцах. В двух углах, по диагонали, железные печи, от них вдоль барака железные трубы вверху. Привезли нас в холодные бараки. На нарах снег и строительный мусор – щепки и стружки.
Нары по бокам двух-, а в середине трёхъярусные. При вселении затопили печи, постепенно стало тепло.
Приехали мы поздно вечером. Барак №20. Каждой семье указали место. Семьи с малыми детьми получали боковые места или нижние в середине.
Дети, измученные дорогой, уснули быстро. Утром мы встали и узнали, что папы с нами нет.
В течение ночи собрали всех мужчин и под конвоем повезли их дальше – в Котлас, а оттуда, на пароходах по реке Вычегда - в Коми АССР.
В партию отправленных мужчин входили семьи со взрослыми (трудоспособными) детьми и бездетные семьи.
Нашей партии мужчин достался Усть-Куломский район, село Пожег. В тридцати километрах от Пожега – берег реки Тимшер (на коми – «белый ручей»). Это и был конечный пункт «путешествия».

Станция Луза, временный барачный посёлок.

Утро. Просыпаемся. В бараке уже тепло. Вопрос маме – где папа? Мама говорит, что всех мужчин ночью угнали дальше. Куда – никто не знает. Позднее узнали, что мужчин увезли в Котлас (город на Вычегде), а оттуда пароходами до места назначения.
Оглядываем соседей, а соседи – нас. Рядом, на средних нижних, и напротив – на боковых устроились две семьи односельчан Каманцевых.
1. Дед Архип, его сыновья – Герасим, Алексей (больной) и Захар. У Герасима двое детей – Анастасия и Фёдор. Жена Герасима Алёна – пример «забитой», совершенно бесправной, бессловесной женщины с вечным страхом в глазах перед Герасимом и ещё больше перед дедом Архипом.
Семья Архипа считалась самой богатой в селе. Показатель их богатства – 18 лошадей в хозяйстве.
Захар, его жена и трое детей жили отдельно, небогато.
2. Дед Андрей и бабушка Анна. Их сын Михаил и его жена Евдокия имели четверых детей – Костя, Аня, Лёня и Шурик. Богатыми они не считались.
Эта семья, в противоположность Архиповой, была дружной и весёлой благодаря бабушке Анне. Анна очень любила своих внуков и вообще детей.
Рядом с нашим бараком был барак, населённый казахами, в основном многодетными семьями. Бабушка играла со всеми детьми, около неё всегда толпились ребятишки. Казахские дети звали её «бабуса кароса» («бабушка хорошая»).

Интересно, что при таком скоплении народа, в такой тесноте никаких драк между детьми разных национальностей, да и между взрослыми, не было.
На боковых нарах, сбоку от наших, была ещё одна многодетная семья с пятью детьми. Фамилию я забыла. Эти уже из другого села.
Со старшим мальчиком из этой семьи я подружилась «по работе». В нашу обязанность входило набирать в ближайшем лесу дров для костра, на котором готовилась пища для семьи. Работа эта нам нравилась. За дровами ходили ежедневно, так как заготовленные заранее дрова хранить было негде.
Питание было очень однообразным, но голода не было. В деревне можно было купить мяса или молока, если были деньги и было кому сходить в деревню или на станцию.
Казахи иногда покупали лошадей на мясо и целыми днями варили эту конину в огромном котле, наверное, на весь свой барак.
Стояла хорошая погода, никаких забот, кроме обслуживания самих себя у нас не было. Продукты выдавались по нормам, аккуратно по расписанию.
Каждую неделю, в отведённый для каждого барака день, ходили в баню (это был праздник). Баня была бесплатной. Дополнительно мама водила нас в баню ещё и на станцию – там за вокзалом стоял «банный вагон». Это была более «культурная» баня.
Для взрослых раскулачивание и высылка – горе, трагедия. Для детей – не везде. Аня Каманцева на посёлке Тимшер как-то сказала: «Хорошо, что нас раскулачили. Тут хоть сахару побольше дают, чем дома дедушка давал» (это было сказано до голодомора 1933 года).

Корь.
В первый месяц жизни на станции Луза детям можно было вернуться на родину, если за ребенком приезжал какой-нибудь родственник. За мной приехал дядя Гриша (мамин брат), но он опоздал. Вышел приказ – детей не отпускать. Причиной такого приказа, возможно, была начавшаяся эпидемия кори среди детей барачного посёлка.
Смертность от кори была ужасной. Похороны были каждый день. В нашей семье корью заболели двое – Клава (младшая из сестёр) и Николай (старший из двух братьев).
Несмотря на массовую смертность, общих могил не было. Кладбище представляло собой громадное поле, уставленное рядами небольших крестов. С краю кладбища другого края видно не было. Говорили, что на этом поле похоронено четыре тысячи детей.
Клава болела долго и тяжело, но выздоровела, а Коля умер.
В Котласе барачный посёлок был больше, число похороненных там во время свирепствовавшей эпидемии кори доходило до шести тысяч.
Медицина была представлена фельдшерским пунктом из тех же высланных кулаков. Помощи от фельдшера было мало – лекарств никаких, кроме йода, не было.

Управление.
Управлялся посёлок спецкомендатурой. В каждом бараке был старший (не знаю, как он назывался официально), который был связующим звеном между спецкомендатурой и населением барака.

В июне 1930 года население барачного посёлка было развезено на пароходах по Вычегде (до Котласа по железной дороге) по районам Коми АССР.
В каждом районе было образовано несколько посёлков с названиями или номером. Например, в Прилузском районе на расстоянии 3-5 километров друг от друга было 4 посёлка:
№0 (нулевой),
№3 (третий),
№6 (Сор-Ёль),
№8 (восьмой).
Почему были выбраны именно эти номера, я не знаю.
Население: №0 – немцы, русские; №3 – русские; №6 – русские; №8 – немцы с Поволжья и Крыма.
470 просмотров

Читайте также:

  • лябофЪ
    лябофЪ

    Изображение уменьшено. Щелкните, чтобы увидеть оригинал. Изображение уменьшено. Щелкните, чтобы увидеть оригинал. ей плевать на твое состояние ей плевать на твои желания ей плевать на твои чу...

  • Непраздничное
    Непраздничное

    Щелк-щелк… Щелк-щелк… Щелк-щелк. Щелк-щелк! ЩЕЛК-ЩЕЛК!!! Щелкает электромагнитное реле в конструкции, именуемой «переключатель елочных гирлянд». Основа ее (шасси) — покрашенная белой краской (схема...

  • История о том, как Владимир Смолин «Мегафон М150» покупал: превратности интернет-торговли по-мудозвоновски
    История о том, как Владимир Смолин «Мегафон М150» покупал: превратности интернет-торговли по-мудозвоновски

    Дабы мои слова о желании протестировать работу сети 4G (LTE) в Красноярске не слишком расходились с делом (разве что в хронологическом разрезе), а также в целях обеспечения глубоко резервного канал...

  • 4G: WiMAX™ как предыстория
    4G: WiMAX™ как предыстория

    Преданья старины глубокой («бамбуковые ростки» сказали бы, пожалуй, иначе — менее понятно и более экспрессивно, — но с тем же смыслом) для меня, как правило, ценнее текущих событий, поэтому отчет о...

Комментарии (1)
Владимир Смолин aka almond # 6 февраля 2013 в 15:29 +3
Страшно читать такие вещи... Пусть разные ура-патриоты, в том числе поклонники сталинизма, сколь угодно много и яростно обзывают меня жителем страны эльфов, но в голове моей совершенно не укладывается, что государство в лице действующей власти может нагло, беспардонно, цинично распоряжаться судьбами людей, вмешиваться в их частную жизнь, определять, где и как они должны жить, разрушать семьи, отбирать собственность и уничтожать любую возможность личного выбора.

Описываемые в книге события, относящиеся с «раскулачиванию» и «коллективизации», воссоздают жуткую картину событий тех лет.

Нет, по-другому работает моя дурная голова, не нужна мне никакая империя, не хочу и не буду я считать живых людей «деревьями», за которыми, вроде как, нужно увидеть некий распрекрасный «лес» «новой жизни» в коммунистическом или каком другом «раю».

Жаль, что даже такие свидетельства от первого лица бесполезны — они ни в чем не убедят приверженцев человеконенавистнических тоталитарных идеологий, так что полемика с ними бессмысленна. Память, однако, стирать не нужно, так что спасибо, уважаемая Татьяна, за публикацию.

 Маргинальная интернет-нора пещерного лося. © Владимир Смолин aka almond, 2009–2017 гг.