«О чем писать, когда писать не о чем?» — сетевые дневники на «Не дает точка сру» 

Мой век. Глава III.

Автор
Опубликовано: 2054 дня назад ( 6 февраля 2013)
Рубрика: Мой век
+3
Голосов: 3
От Лузы до Тимшера (июнь-декабрь 1930 г.).
По железной дороге мы ехали от ст. Луза до пристани г. Котласа, в товарных вагонах.
В Котласе погрузились на баржу с нарами внутри и почти плоской крышей. На нарах у всех были места, но было довольно тесно. Ночью все должны были быть внизу. Утром те, кто просыпался пораньше, занимали лучшие места на крыше (в хорошую погоду). Кто спал долго, тем доставался край крыши.
Плыли до Усть-Кулома около недели. Тянул баржу маленький пароходик. Топливо для парохода – дрова. Дрова заготавливались в лесу по берегам реки. Пароход причаливал к берегу, матросы с носилками грузили дрова, и так несколько раз за рейс. Если это был пассажирский пароход, то пассажиры могли сойти на берег и погулять по нему до гудка отправления. Нашу баржу к берегу ни разу не причаливали.
Так пароход дошёл до Усть-Кулома.

Усть-Кулом – Пожег – Тимшер.
Пароход подходит к конечной пристани, Усть-Кулому (во время большой воды пароходы доходят до пристани Помоздино, при засушливом лете не доходят до Усть-Кулома). К пристани пришвартовали баржу. На барже к выходу уже готовы. Все выходят на берег, располагаются вдоль него по обе стороны от пристани.
Здесь мужчины встречают свои семьи. Встретил и нас наш папа. За порядком следят сопровождавшие баржу представители спецкомендатуры (милиция без формы). Приезжих встретила и толпа местных жителей – взрослых и детей. Дети бегали по берегу и кричали: «Кулакъяс, кулакъяс!», то есть «Кулаки, кулаки!» (в языке коми существительные множественного числа оканчиваются на «-яс», а так как слово «кулак» на язык коми не переводится, то множественное число образуется простым прибавлением «-яс»). Взрослые (некоторые) ходили вдоль берега и из толпы приезжих выбирали себе квартирантов, кому кто понравился, затем записывались у коменданта и уводили к себе домой выбранных.
Оставшихся сопровождающие, каждый по своему списку, повели по улицам Усть-Кулома. Останавливались около очередного дома, называли фамилию семьи и предлагали заходить в дом в качестве квартирантов. Было очень много шума и неразберихи, но к вечеру все приезжие уже были на квартирах.
Нашей семье достался дом, крайний на одной из улиц. Хозяева – пожилые муж и жена (взрослые дети их, уже семейные, жили отдельно). Хозяин знал несколько слов по-русски, но в основном приходилось объясняться знаками и жестами. Встретили незваных квартирантов благожелательно. Хорошие отношения с хозяевами-коми сохранялись до отъезда в Пожег.
Надо сказать, что эти хозяева часто становились добрыми знакомыми на многие годы – и здесь, в Усть-Куломе, и в Пожеге. Когда кто-то из нашей семьи оказывался в Усть-Куломе или Пожеге и нужно было где-то остановиться, всегда останавливались у своих бывших хозяев. Я шесть лет училась далеко от посёлка (НСШ – в посёлке Расъю, потом педучилище в Сыктывкаре) и каждый год осенью и летом по дороге я заходила к этим добрым людям. Осенью иногда приходилось ждать парохода несколько дней. Мне говорили: «Живи, сколько надо». По-русски к тому времени уже говорили относительно сносно, да и я не отставала - стала прилично понимать по коми.
До появления русских в коми-деревнях люди были очень доверчивы и добры. Никакого криминала и в помине не было. Днём, если в доме никого не оставалось (например, хозяйка уходила к соседке или за водой к колодцу), к уличным дверям снаружи приставлялось коромысло или палка – это охраняло дом лучше всякого замка.
Появились русские и высланные других национальностей – пришлось местным жителям покупать замки и запирать свои дома. Пускать переночевать стали неохотно. Поэтому в Пожеге, например, уже с 1931 года был дом для приезжающих (точнее, приходящих). Хозяйкой дома была поселковая женщина. Денег за пребывание в этом доме не брали, дом был на содержании всего посёлка.
Первое, чему научились у приезжих местные жители – многоэтажно материться на русском языке. Разговаривают на родном, а матерятся на русском.

Как жили.
В Усть-Куломе мы без папы (он вернулся на посёлок) прожили до августа. Продукты питания выдавались сразу на неделю. Хлеб в виде чёрных ржаных сухарей, крупа, рыба и другие. Продуктов вполне хватало до новой их получки. Бывало, даже с хозяевами ими делились (в основном рыбой).
В августе приехал папа и на подводах мы переехали в Пожег (от Усть-Кулома 55 км). Поселились, как и в Усть-Куломе, у местных жителей. Прожили здесь, опять без папы, до конца этого столь богатого событиями тысяча девятьсот тридцатого года.
Здесь уже пригодилось мамино умение прясть и вышивать. Для хозяйки и по заказу мама и Таня (которая быстро научилась) пряли шерсть и лён веретеном. Расплачивались заказчицы не деньгами, а продуктами. Вышивала мама в основном кисеты – небольшие мешочки для табака, из тёмной плотной ткани. Принято было делать различные красивые вышивки на кисетах крестиком или гладью. Девушки дарили такие кисеты в знак любви своим парням, а жёны мужьям. Эта работа была постоянной. Даже когда мы уехали на посёлок, заказы пересылались туда через знакомых.

Переезд.
А между тем приближался последний переезд.
Зима. Январь 1931 года. За лето, осень и зиму на посёлке настроили бараков. По мере строительства из Пожега перевозили семьи строителей; приехали и мы.
Поселили нас в одной большой комнате барака вместе с ещё двумя семьями. В каждом углу комнаты нары для одной семьи, в чётвертом углу – большая русская печь. Посередине – стол и лавки. На стене умывальник. В такой «квартире» три семьи жили почти год. Жили дружно, особенно односельчане: Громовы (7 человек) и Каманцевы (8).
Всё скудное «хозяйство» одной семьи умещалось под нарами и рядом с ними. Продукты выдавались по уже урезанной норме, но голода пока не было.

До нашего приезда.
В будущий посёлок из Пожега по реке, на лодках, и по лесной дороге на лошадях завезли инструменты для заготовки леса и строительства жилья. Строители сначала вырыли землянки для себя и членов семей (некоторые были с семьями). Среди пришедших на «необитаемый» берег нашлись мастера всех строительных специальностей. Построили кирпичный завод, кузницу, другие необходимые мастерские. Нашлись и печники.
Работой руководило правление из назначенных комендантом ГПУ будущих жителей посёлка. Была создана так называемая «неуставная артель», куда входили и семьи как члены артели. Председателем правления был назначен Громов Пётр Николаевич, но через некоторое время он отказался от этой должности и ушёл работать в кузницу.
К лету 1931 года землянки уже исчезли. После заселения бараков стали строить двухквартирные дома для расселения жителей бараков.
Зимой строительство почти прекращалось, так как всех трудоспособных угоняли на государственные лесозаготовки. Это была очень тяжёлая работа. Механизации никакой не было, пила и топор – вот вся механизация. Вывозили лес к реке на лошадях. Эту работу выполняли женщины или мальчики-подростки. Моя сестра Таня с ужасом вспоминала об этой «женской» работе.
Заготовленный лес весной сплавляли до места назначения. Брёвна в определённом порядке складывались на крутом берегу реки (от места заготовки они вывозились к реке только по зимним дорогам). Весной их сталкивали в воду. При таком сплаве были большие потери – топляк и застрявшие по берегам брёвна. Меньшая часть леса сплавлялась в виде больших плотов, управляемых плотовщиками (или плотогонами, не помню, как их называли). Вверх по реке маленькие пароходики тянули за собой громадные длинные плоты.

На посёлке.
Приехали мы на посёлок и вселились в коммунальную квартиру. В большой комнате уже были две семьи. День и ночь топилась печь, со стен стекала вода (печь непрерывно топилась круглые сутки, пока стены не просохли). Вот в такой «квартире» мы прожили почти год.
Удивительно, что при такой тесноте не было никаких ссор. Дело ещё и в том, что делить было нечего.
Дети только в плохую погоду сидели дома. Большую часть времени проводили на улице. Летом все дети, начиная с 10-летних, работали: переносили кирпичи от склада к баракам. Полагалось переносить только по два кирпича за раз, не больше. Но указывалась дневная норма. Поэтому к складу, с пустыми руками, все бегали бегом. Помню, что это была весёлая работа. Сделал дневную норму – свободен. Не знаю, оплачивалась ли как-то эта работа или нет, но на работу все ходили с удовольствием, как на игру. Детей всех возрастов на посёлке было много.
Лето 1931 года для меня и моих сверстников было весёлым. Вечерами местом наших игр были площадки из сушившихся досок и недостроенные бараки. В изобилии поспели ягоды. Впервые я стала с подругами ходить собирать чернику, голубику, потом, уже ближе к осени, бруснику. Всё бы хорошо, да очень уж много было комаров и мошек, поэтому за черникой я ходила редко. А вот за брусникой ходила с удовольствием. Ходила босиком – то не было обуви, то просто хотела проверить, можно ли по лесу ходить босиком. Оказалось, что можно, но с плохими последствиями: царапины иногда превращались в кровоточащие болячки.

Пополнение.
В мае 1931 года на Тимшер поступило пополнение: привезли кулаков из Воронежской области. Это были кулаки в грубых рубахах, в лаптях. Можно себе представить «богатство» этих людей, у которых даже нормальной одежды и обуви не было. Бóльшая часть воронежских образовала посёлок Чудъю в 6 километрах от Тимшера, меньшая часть осталась. Теперь на Тимшере были самарские и воронежские.
В 1935 году прибавились ещё белорусы и поляки. Это были уже не кулаки. Советская власть очищала западное приграничье от всех «подозрительных и ненадёжных»: у кого-то были родственники за границей – в Польше, кто сам там побывал и вернулся, кто-то не нравился местным властям, на кого-то донесли.

Коменданты.
Во главе посёлка стоял комендант. Все хозяйственные вопросы решало правление. С посёлка случались побеги. Беглых чаще всего не возвращали. Большинство по подложным документам или как-то ещё где-то устраивались. Считалось, что если беглецу удавалось добраться до станции Чердынь, то там и дальше его уже не разыскивают (Чердынь – железнодорожная станция в Пермской области). Коменданты менялись часто, были всякие: и хорошие, и плохие. В Расъю, где я училась, о коменданте почти совсем не было слышно. Хороший, «удобный» комендант.
Перед Отечественной войной, в 1940-1941 годах, комендантский надзор совсем ослаб. Был такой случай. С Тимшера ушла семья с четырьмя детьми – Голышевы. Сам Голышев в гражданскую войну до 1922 года воевал с басмачами где-то в Средней Азии. Когда война закончилась, он стал нэпманом, так называли торговых людей во времена действия Новой экономической политики. У Голышевых в Ново-Петровке был небольшой магазинчик вроде «Тысячи мелочей» в миниатюре.
Их младшая девочка была совсем маленькой, грудной, ещё не умела ходить. Конечно, она была большой помехой при нелегальном движении.
Родители Голышевы оставили её в коми-деревне, недалеко от деревенского детдома, с запиской о её данных и просьбой её не терять. Обещали за ней вернуться. Своё обещание Голышев сдержал. Сразу после войны за дочерью он приехал, увёз её домой.
Никакой погони за этими беглецами не было.
Комендантов не стало в апреле 1942 года.

Колхоз.
С самого начала существования хозяйства в посёлке была организована так называемая неуставная артель. От колхоза она отличалась тем, что с хозяйства никаких налогов не брали. То же самое и с членов артели.
В январе 1935 года (может, раньше, в декабре 1934, но не позднее) на посёлок приехал «начальник» из района с важным сообщением. Устроили общее собрание, на котором было объявлено, что «советская власть доверяет жителям посёлка создать вместо неуставной артели колхоз, со всеми его правами и обязанностями». «Обрадовали»: какие права получили новоиспечённые колхозники, никому не было ясно, а вот обязанностей прибавилось.
Теперь колхоз должен был платить налоги и выполнять поставки мяса, масла, шерсти, яиц. Каждая семья получила извещение о необходимости сдачи этих же продуктов. Ни у кого из жителей посёлка никакого хозяйства не было, кроме небольшого участка земли под картошку и овощи. У артели было хозяйство, оно и снабжало жителей посёлка (вместо зарплаты). Собственно зарплаты в денежном виде не было. За работу начислялись «палочки» - трудодни, на трудодни выдавались продукты авансом. Окончательный расчёт был в конце года. Нередко он был нулевым. Как же выходили из положения?
Колхоз выполнял поставки государству – в свой магазин на посёлке, например, яйца.
Семья покупала эти яйца за деньги и потом сдавала их государству в этот же магазин. То же и с другими продуктами.
Вот такой круговорот в природе.

Питание односельчан было довольно скудным. Основным продуктом была картошка. Хлеб или мука были по карточкам до 1936 года.
642 просмотра

Читайте также:

  • История о том, как Владимир Смолин «Мегафон М150» покупал: превратности интернет-торговли по-мудозвоновски
    История о том, как Владимир Смолин «Мегафон М150» покупал: превратности интернет-торговли по-мудозвоновски

    Дабы мои слова о желании протестировать работу сети 4G (LTE) в Красноярске не слишком расходились с делом (разве что в хронологическом разрезе), а также в целях обеспечения глубоко резервного канал...

  • Мой век. Глава I.
    Мой век. Глава I.

    [Постепенно опубликую здесь книгу, написанную моей бабушкой, Устинюк (Громовой) Евдокией Петровной, 1918 года рождения, в 2008-2009 годах. Называется она "Мой век. О чём я помнила на десятом д...

  • 4G: WiMAX™ как предыстория
    4G: WiMAX™ как предыстория

    Преданья старины глубокой («бамбуковые ростки» сказали бы, пожалуй, иначе — менее понятно и более экспрессивно, — но с тем же смыслом) для меня, как правило, ценнее текущих событий, поэтому отчет о...

  • Мой век. Глава V.
    Мой век. Глава V.

    Ликбез. В 1932 году вышло постановление Наркомпроса СССР о школе. Создавались или преобразовывались из ранее существовавших: Начальная школа (I-IV классы) в маленьких населенных пунктах. Неполные с...

Комментарии (1)
tanchella # 6 января 2014 в 23:54 +1
(Комментарий автора).
Осень 1931 года. Спецпереселенческий посёлок Тимшер Коми АССР.
Подростки по вечерам играют в недостроенных бараках, отдельно мальчики и девочки. И у тех, и у других есть свои негласные руководители. Мальчики (их руководители) сообщают нам, девочкам, что они хотят «поговорить». Мы приглашаем их на свою территорию. Мальчики приходят не с пустыми руками – приносят лист бумаги, на котором карандашом расписаны пары: кто с кем должен дружить. «Саша – Аня, Миша – Катя…» и так далее. У мальчиков всё уже согласовано. Теперь им надо, чтобы и девочки с этим согласились. Девочки (руководители) прочитали, сказали, что надо хорошо подумать, и сначала они, а потом уже и все остальные, стали смеяться. Так дружно смеялись, что мальчики всё поняли и тоже заулыбались. На девочек они не обиделись. Дружбы по списку, конечно, не получилось.

 Маргинальная интернет-нора пещерного лося. © Владимир Смолин aka almond, 2009–2017 гг.